Воложин

ВОЛОЖИН


   Воложин - районный центр Минской области, в котором проживает ныне 11 тысяч жителей, - относится к числу старейших городов края. Место для него было выбрано удачно: центральный холм наиболее высокий в окрестностях; близость реки - воложинские взгорки рассекает уходящая в пущу речушка Воложинка - приток Ислочи, доступный когда-то лодкам и небольшим стругам; близость сухопутных дорог - здесь, на рубеже пущи со старыми земледельческими районами, транспортные, торговые пути как раз и сходились, пересекались.
   Само же название Воложин - с основой «волога» - означает, по Далю, переувлажненное, пониженное место, что еще раз говорит о близости пущи, ее заболоченных низин. За столетия пуща была оттеснена от города, хотя еще в конце ХІХ - начале ХХ века болота с юга совсем близко подступали к местечку. А еще каких-нибудь два-три столетия тому назад леса и болота служили надежным прикрытием, заслоном воложинскому замку с юга и запада.
   Кроме того, расположение города на границе с пущей усиливало его значение как торгового центра. Сюда на торги стекалось два рода товаров: из пущи - мед, меха, рыба, грибы, орехи, а также товары, изготовленные «лесными» кустарями: кадки, бочки, коши, корзины; а из ближайших земледельческих районов пригоняли скот, везли кожи, щетину, зерно…
   Первые письменные упоминания о Воложине встречаются в немецких хрониках в конце ХІV века - через поселение проходили крестоносцы, называвшие Воложин «Флосшейн» или «Влошин». С 1407 года Воложин известен как владение великого князя Витовта. В 1430 году, по смерти Витовта, не оставившего после себя сыновей, при помощи белорусских и украинских феодалов правителем ВКЛ стал младший брат Ягайло - Свидригайло. К нему от Витовта и перешел Воложин. Опираясь на православных феодалов, Свидригайло пробовал освободиться от вассального подчинения своему брату польскому королю. Этой политикой были недовольны поддерживаемые поляками литовские магнаты-католики,  которые подняли мятеж против Свидригайло и объявили в Ошмянах в 1432 году великим князем фанатичного католика Сигизмунда, младшего брата Витовта.
   Между Сигизмундом и Свидригайло началась изнурительная кровопролитная борьба за удержание великокняжеского титула, в ходе которой приносились в жертву тысячи людских жизней, горели города и села, полностью истреблялись княжеские династии, грабилось имущество погибших.  В конфликт был втянут даже папский престол. В жестокости и подозрительности Сигизмунд и Свидригайло не уступали друг другу.
   Атмосфера террора, объявшая Княжество, стала ненавистной для всех. Составился заговор, и Сигизмунд был убит в Троках в 1440 году. Эта радостная весть достигла и Воложина, где в то время правили князья Воложинские.
  И вот «Ян Гаштольд (виленский воевода), - рассказывает «Хроника Быховца»[i] - направляясь к князю Сигизмунду, заехал на пир к князьям Воложинским... И когда он находился в Воложине, пришла весть о смерти великого князя Сигизмунда, и Гаштольд поспешил в Гольшаны к князю Юрию Семеновичу Гольшанскому...»
   После переговоров в Гольшанах князья и влиятельные магнаты решают пригласить в Княжество тринадцатилетнего польского королевича, младшего сына Ягайло, «отчича Литовской земли», Казимира, прельщая его охотами в здешних пущах. По приезде в Вильню он был объявлен великим князем. Однако с этим не согласился сын Сигизмунда - Михаил (в летописи он называется Михайлушкой). Находясь в Клецке, он подговорил пятерых воложинских князей Сухтов, чтобы они убили Казимира.
   «...И отправил князь Михайлушка,- продолжает «Хроника Быховца», - князей Воложинских на великого князя Казимира в Меречь (ныне Мяркине на Немане под Друскининкай. - А.В.) с пятьюстами конных вооруженных людей с намерением убить великого князя Казимира и затем стать на престол самому. И приказал он князьям Воложинским, чтобы в тайне поехали к нему и умертвили его. <...> И там же всех тех пять братьев князей Воложинских поймали, а людей, посланных от Михайлушки, побили, а иных живыми захватили и привели к великому князю Казимиру в Троки и там их казнили».
   Случилось это в 1445 году. После расправы над заговорщиками и казни князей Воложинских Казимир дарит Воложин вместе с землями и смердами, целиком удел, своему верному слуге трокскому воеводе Монвиду, о чем в «Метрике Литовской» записано: «...Воложина (подарил) пану Ивашку (Яну) Манивидовичу сам великий князь».
   Как и многие белорусские города, возникшие в средние века, Воложин на протяжении столетий был и центром удельного княжества, и великокняжеским поместьем, и собственностью магнатов, при которых селились прислуга, охрана, ремесленники и торговцы. Так постепенно строился, разрастался город. Будучи частной собственностью, город-имение переходил по наследству, мог быть продан, подарен, передан другому магнату. И в шестисотлетней истории Воложина его хозяева меняются один за другим.
   От Монвида Воложин переходит к князьям Верейским, магнатам Гаштольдам, Радзивиллам, Служкам, Чарторыйским. В 1803 году Чарторыйские за 100 тысяч злотых продают Воложин графу Юзефу Игнату Тышкевичу, потомки которого вплоть до 1939 года  владели Воложином и значительной частью пущи.
   При Тышкевичах в начале ХІХ века в Воложине возводятся монументальные постройки графской резиденции и костела, которые и поныне определяют архитектурное лицо города.
 

Площадь Свободы,
костел Св. Юзефа (Иосифа)

   С какой из трех сторон ни подъезжаешь к Воложину - из Минска, Молодечно или из пущи, - прежде всего видишь на горе главенствующее в панораме города прямоугольное, напоминающее античный храм здание костела Св. Юзефа, построенное в 1816 году.
   Известный польско-белорусский поэт и пламенный краевед Владислав Сырокомля, характеризуя воложинский костел, писал: «Над приземистым местечком, которое, кажется, пало на колени перед величием костела, светят чудесные «муры» храма. Эта святыня во вкусе ХVІІІ столетия, когда карандашом архитектора руководила не набожность, а увлечение греческой красотой. Напоминает он виленскую катедру, только без боковых каплиц».
   И в самом деле, мощное основание - фундамент костела - это сложенная из прочно сцементированных серых валунов, врезанная в откос горы ступенька, которая как бы приподнимает сооружение над площадью. В строгих формах классической архитектуры Древней Греции выдержана эта постройка.
   Прямоугольное в плане здание накрыто двухскатной крышей. Главный фасад подчеркнут мощным шестиколонным портиком дорического ордера, увенчанным треугольным фронтоном. Плоскость фасада расчленена четырьмя полукруглыми арочными нишами, где прежде размещались гипсовые скульптуры евангелистов. Прямоугольные окна декорированы наличниками и треугольными фронтонами. Внутреннее пространство костела поделено аркадами на три нефа, перекрытые цилиндрическими сводами. Интерьер наполнен  воздухом и светом, проникающим через боковые окна.
   Чуть поодаль от костела расположилась брама-звонница - она как бы в миниатюре повторяет архитектуру храма: трехпролетная арка имеет четырехколонный дорический портик с фронтоном. По углам брамы фигурные контрфорсы.
   Выстроенный в стиле классицизма храм появился на месте уничтоженного пожаром деревянного костела, заложенного в Воложине еще в 1690 году гетманом польным литовским, каштеляном виленским Юзефом Богуславом Служкой. Рядом с костелом находились деревянные постройки монастыря бернардинцев, который был разрушен царскими властями в 60-х годах ХІХ века.
   Тогда же (1864) костел был переосвещен в церковь, а его собственность передана частично православным, частично костелу в Вишнево, где мы вскоре побываем. Впоследствии здание долгие годы использовалось не по назначению (как производственный цех), однако упорными трудами и заботами верующих оно было возвращено к жизни как католический костел. (Осмотр интерьера.)
   По соседству с костелом сохранился и выполненный в тех же формах архитектуры классицизма монументальный дворцовый ансамбль графов Тышкевичей.  

ПЕРШАИ

   Слева открывается живописная панорама бывшего местечка, ныне деревни Першаи, в которой доминирует своим двумя башнями реконструированный в 90-х годах ХХ века костел Св. Юрия.
   В нескольких километрах от Першаев по дороге Мишаны - Падневечи, уходящей влево от шоссе, располагается деревня Малая Люцинка, в прошлом фольварк. Его-то в 1840 году, выйдя в отставку, и приобрел 32-летний чиновник Минской криминальной палаты Винцент (Викентий) Марцинкевич. Очень скоро этот живописный уголок становится известным для многих представителей демократической интеллигенции, в том числе и для таких выдающихся деятелей польской и белорусской культуры, как композитор Станислав Монюшко, скрипач и композитор Константин Кржижановский, поэт Владислав Сырокомля.
   В хате под замшелой крышей их встречал хозяин Люцинки, глава дружного семейства, натура разносторонне одаренная, недюжинный талант, человек широкой, доброй души, верный друг, а кроме того, непревзойденный импровизатор и шутник.
   В Люцинку нередко торопились еще и потому, что было получено приглашение на спектакль театра Дунина-Марцинкевича, что означало - на просмотр очередного написанного в стихах веселого сатирического водевиля или на премьеру оперы, автором, либретто которых был сам хозяин. Исполнителями и музыкантами бывали его дочери Камилла и Цезарина, сын Мирослав, приезжие гости или дети - ученики частной школы, которую содержали Марцинкевичи.
   Учеником этой люцинской школы в 1876 году был 8-летний мальчуган Антон Левицкий ― будущий писатель, публицист, писавший под псевдонимом Ядвигин Ш. Совершая в 1910 году почти 400-километровый пеший переход из Вильни, Ядвигин Ш. делает изрядное отклонение от прямого пути в свою Карпиловку, чтобы только посетить Люцинку.
   «Выгодна спачыўшы i смачна папалуднаваўшы, - пишет Ядвигин Ш. в своих«Лiстах з дарогi»,  -  з Івянца пусцiўся я пуцявiнкамi адшукаць тую хатку, пад страхой каторай некалiсь ламаў свае пальцы, каб як нагрэмзаць першую лiтару. Шмат з таго часу вады ўплыло, ох, шмат!.. Гэта было у 187... годзе ў фальварку першага беларускага песняра - Вiнцука Марцынкевiча -  Люцынцы...» (письмо 12-ое).
   Сам Дунин-Марцинкевич в оставленном им литературном наследии (правда, многие его не опубликованные при жизни произведения были затеряны или сгорели, когда сгорел и старый дом писателя) только однажды упомянул Люцинку, назвав изданную в 1861 году в Вильне поэму «Люцынка, альбо Шведы на Лiтве». Но именно Малая Люцинка, где прожил он значительную часть своей жизни, стала колыбелью его творческих замыслов, местом рождения большинства его поэтических и драматических произведений.
   Кроме получивших известность стихотворных повестей и комедий «Гапон», «Залёты», «Пiнская шляхта», «Вечарнiцы», «Купала», «Халiмон на каранацыi», здесь были написаны либретто музыкальных водевилей, впервые поставленных своими силами на минской квартире и в Люцинке, таких как «Рэкруцкi набор», «Спаборнiцтва музыкаў», «Чарадзейная вада», а также ставившаяся в Минске и Вильне двухактная комедия-опера «Ідылiя», или «Сялянка», музыку к которой написали близкие друзья Дунина-Марцинкевича - Станислав Монюшко и Константин Кржижановский.
   Писал Дунин-Марцинкевич и на белорусском, и на польском языках, но лучшие его произведения, где наиболее полно раскрылся его талант драматурга и поэта, - это его пьесы и стихотворные повести, написанные на «селянской, мужыцкай мове», т.е. по-белорусски. Дунин-Марцинкевич понимал роль, значение живого, родного белорусскому крестьянину языка, высоко ценил зарождавшуюся белорусскую культуру, предвидел ее будущее и сам себя с гордостью и по праву называл «дударом беларускiм».

                                Для вас, паны, шкода халопскай мне мовы,
                                Для вас, чые мудрыя надта галовы,
                                Манеры салонаў засвоiўшы ўмела,
                                Смяюцца з таго, крытыкуючы смела,
                                Што тут адраджаецца на родных глебах,
                                Чужое ж, хай кепскае, узносяць да неба.
                                Ваш суд мне не страшны, хай злосна скавыча
                                У будцы сабака, увагi на пса не звярну я,
                                Як раiць пясняр Сыракомля, пiшу я
                                Цяпер, як заўсёды, на мове мужычай.

 
   Демократические взгляды Дунина-Марцинкевича и его семьи недвусмысленно выразились, когда началось восстание 1863 года. Старшая дочь писателя Камилла за помощь повстанцам была сослана в Пермскую губернию и пробыла в ссылке 15 лет. Политически ненадежными считались жена Марцинкевича и дочь Цезарина, которые принимали участие в проходивших в Минске демонстрациях. Еще в 1861 году в царской охранке было начато дело «О помещике Марцинкевиче...». В доносах писатель постоянно назывался опасным человеком, который «имеет большое влияние на крестьян» и «старается всеми силами взбунтовать их против царя».
   В октябре 1864 года 56-летний Дунин-Марцинкевич был арестован в Свири и посажен в минский острог. В тюрьме он находился более года ¾ до декабря 1865 года. Полевой суд не высылает Марцинкевича в Сибирь, только учитывая его возраст, но выносит решение подвергнуть денежному штрафу за причастность к восстанию как его самого, так и его жену, «поселив затем на место жительства, отдать на установленное, вполне добронадежное поручительство и под строгий надзор полиции». С этого времени писатель безвыездно живет в Малой Люцинке под надзором полиции вплоть до 1870 года.
   От Люцинки времен Дунина-Марцинкевича осталось немногое: цементные ступеньки, спускавшиеся вниз от крыльца усадьбы, да прикрытый землей фундамент дома, сложенный из камней, средь лужка на вершине люцинского холма, по соседству с небольшой, на несколько дворов, деревушкой.
   Дом писателя сгорел после его смерти, последовавшей в 1884 году. Новый дом дочери Марцинкевича поставили на том же месте, но и он не сохранился. Есть, однако, в Люцинке своеобразный памятник - лысый пень от старой липы, посаженной рукой писателя. Под этой липой, по преданию, была написана в 1866 году, вскоре после «Январского» восстания, «Пiнская шляхта» - вершина белорусской драматургии ХІХ века.
   Вот как вспоминает об этой липе Ядвигин Ш.: «З нейкiм жалем i болем сэрца пакiдаў я Люцынку (апошнi хiба ўжо раз), мiнаючы тую памятную мне лiпу, у ценi каторай столькi-то раз грамадка наша палуднавала (i па сягонняшнi дзень памятую люцынскiя халаднiчкi, а запяканы хлеб як успомню, здаецца i цяпер пах з яго iдзе); пад лiпай гэтай не раз даводзiлася i мне стаяць з галiной ў колькi раз большай за сябе на варце...»
   Похоронен Дунин-Марцинкевич неподалеку от Люцинки, на кладбище Тупальщина. В 1977 году на могиле писателя был установлен его бронзовый бюст по проекту скульптора Н. Янковенко, а в Люцинке в 1986 году открыта стела с барельефом Дунина-Марцинкевича.
   Между тем остались позади родные околицы «дудара беларускага», а дорога, этот неутомимый рассказчик, ведет нас все дальше и дальше - на северо-запад, в глубь Налибокского края, к его исторической столице - городу Воложину, ныне одному из 22 районных центров Минщины, куда минут через 20-25 мы прибудем. Там и будет наша следующая остановка.


Дорога Воложин- Раков

   Приступая к рассказу о Здеховских, будет уместно упомянуть, что на их винокурне в Поморщине, что в километре от Ракова, в 1880 году работали родители Я. Купалы - Доминик и Бенигна Луцевичи. Да и сами Здеховские оказались причастны к литературе, в особенности заметный след в истории литературы оставил Мариан, который  родился тут в 1861 году, - впоследствии известный польский литературный деятель, профессор Краковского, а позднее Виленского университетов. В Ягеллонском университете он защитил диссертацию на звание доктора филологии по теме «Байрон и его век».
   В доме своего брата Казимира Здзеховского, тоже известного литератора, Мариан проводил по нескольку весенне-летних месяцев, приезжая из Петербурга или Дерпта (нынешнего Тарту), из далекого Кракова или более близкой Вильни. Этот дом стал таким образом литературными пенатами. В гостях у Здзеховских часто бывали писатели и ученые. В их числе Элиза Ожешко, которая, приехав сюда в 1908 году, назвала Раков — ни много ни мало — «литовскими Афинами».
   12 августа 1895 года Мариан Здзеховский послал из Ракова свое первое письмо в Ясную Поляну ко Льву Толстому. Так завязалась переписка, которая с перерывами продолжалась до 1908 года. Здзеховский послал Толстому девять писем, четыре из которых были отправлены с адресом: «Раков Минской губернии». Трижды Толстой отвечал Здзеховскому. И письма эти приходили на почту, здание которой еще недавно стояло рядом с костелом (от него до наших дней уцелели лишь фундаменты).
   В августе 1896 года Толстой и Здзеховский встретились в Ясной Поляне. В этой переписке Толстой высказался по ряду проблем, которые волновали широкие круги российской общественности в конце ХІХ - начале ХХ века, и в частности по национальному вопросу. Толстой высоко ценил Здзеховского, его знания и культуру, с уважением относился к его патриотическим чувствам, идейным убеждениям. К книге М. Здзеховского «Религиозно-политические идеалы польского общества», изданной в Лейпциге в 1896 году, Толстой написал предисловие. А когда встал вопрос о том, кто из польских деятелей культуры мог бы высказаться о Толстом в «Международном толстовском альманахе» (М., 1909), то создатель «Войны и мира» сам назвал имя литератора из Ракова Мариана Здзеховского.
   С Раковом связана и жизнь популярного в прошлом композитора Михала Грушвицкого, который часто выступал с концертами в Минске. Один из первых белорусских профессиональных композиторов, он родился неподалеку от Ракова. Закончив Дворянский институт в Вильне, М. Грушвицкий учился в Петербургском университете и в 1853 году женился на Станиславе Ельской - сестре белорусского писателя и этнографа Александра Ельского, собирателя и владельца уникальной коллекции рукописей и книг по истории и культуре Беларуси. Памяти рано умершей жены Михал Грушвицкий посвятил лучшие свои произведения - музыку к «Дзядам» А. Мицкевича и «Сельскому лирнику» В. Сырокомли. Умер композитор, в возрасте 75 лет, 5 марта 1904 года в Ракове и похоронен тут же, на кладбище, которое мы с вами уже видели.
   От Михала Грушвицкого живая ниточка тянется к молодому драгунскому поручику, другу Пушкина и Рылеева - Александру Бестужеву, впоследствии знаменитому декабристу и писателю Марлинскому. Какая ниточка - об этом мы скажем чуть позже. А сейчас, покидая Раков, развернем письмо 24-летнего драгуна, помеченное датой 22 ноября 1821 года.
   «...Судьба была довольно благосклонна, выбрав мне квартиру у одного небогатого, но прекрасного человека. Любезное семейство, книги на всех языках... фортепиано, умные и здравые рассуждения отца, доброе расположение матери, компания дочерей, еще более милых, нежели прекрасных, - все это обещает мне сносную зиму... Сказать правду, в младшую сестру можно было бы закохаться от нечего делать. Но к несчастью, они обе уже невесты в полном смысле слова».
   В начале письма стоит адрес: «Литва. Деревня Выгоничи в 40 верстах от Минска». Зимой 1821 г. легкий возок с А. Бестужевым, миновав Раков, направился в Выгоничи. Как же попал сюда будущий декабрист?
   После парада войск под Бешенковичами Александр I оставил гвардейский корпус, в котором служил Бестужев, на зимних квартирах в западных губерниях. И волею судьбы Бестужев оказался гостем выгоничского помещика Феликса Францевича Войдзевича. Письма Бестужева из Выгоничей говорят о его действительно дружеских отношениях с семейством Войдзевичей. Феликс Францевич и его жена Мария Ксаверьевна окружили заботой молодого офицера, как родного сына. Особое удовольствие доставляла Бестужеву дружба с их дочерьми Фелицией и Цецилией. В младшую, Цецилию, он, по его собственному признанию, «был влюблен донельзя».
   В Выгоничах Бестужев заинтересовался польским языком и литературой и в одном из писем в Петербург сообщал, что у него под подушкой всегда находятся «Исторические песни» Немцевича. Вместе с Войдзевичами Бестужев встречал новый, 1822 год в Минске. Вскоре после этого Феликс Францевич с женой и дочерьми направился в Петербург - у него были дела в сенате. В письме к родным Бестужев просил наилучшим образом принять его белорусских друзей и показать им редкости Питера. В феврале 1823 года он дважды писал из Петербурга в Выгоничи, интересовался видами на урожай, передал дружеские приветствия знакомым и сообщил об успешном решении их дела в сенате, которому сам же и содействовал через отца трех декабристов - сенатора Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола.
   В том же году Бестужев прислал в Выгоничи первую книжку альманаха «Полярная звезда», выпущенную вместе с Рылеевым. На обложке он написал по-польски: «Пану Войдзевичу в знак симпатии от Бестужева». Обложка альманаха находится сейчас вместе с письмами Бестужева к    Войдзевичам в Государственном архиве литературы и искусства РФ в Москве.
В Выгоничах сохранились следы старой усадьбы, уцелел лишь первый этаж бывшего господского дома, который сгорел в 1943 году. В память о пребывании А. Бестужева в Беларуси, который отразил белорусскую природу и народный быт в своем написанном уже в Дагестане очерке «Вечер на Кавказских водах в 1824 году», к 150-летию со дня смерти писателя, в 1987 году, в Выгоничах на месте бывшей усадьбы Войдзевичей был установлен мемориальный знак.
   Казалось бы, на этом рассказ о Бестужеве в Выгоничах можно было бы и закончить. А между тем есть у этого рассказа интересное и совсем неожиданное продолжение. Наступил 1828 год. Бестужев отбывал ссылку в Якутске за участие в Декабристском восстании. А Фелиция Войдзевич, с которой он несколькими годами раньше коротал долгие зимние вечера за беседой или домашним музицированием, вышла замуж за председателя Минского губернского межевого суда Рудольфа Грушвицкого. Отец Фелиции продал зятю Выгоничи, и здесь 29 ноября 1828 года родился будущий композитор Михал Грушвицкий.
   Экземпляр же «Полярной звезды», подаренный Бестужевым Войдзевичам, спустя много лет попал через жену М. Грушвицкого, урожденную Ельскую, в знаменитую библиотеку ее брата - Александра Ельского. Вот почему и сегодня на титульном листе «Полярной звезды» рядом с автографом Бестужева можно увидеть оттиск штемпеля «Библиотека и музей древностей в Замостье Александра Ельского».

 РАКОВ

 
   Вот и первые приметы Ракова. Справа вы видите Крестовоздвиженскую часовню, сооруженную в 1990 году на месте стоявшей тут прежде, до 1960-х годов, деревянной церкви. Место это особенное: церковное предание говорит о том, что здесь в давние времена произошло чудесное явление иконы Божией Матери у криницы, вода которой почитается целебной, особенно для тех, кто страдает глазными болезнями. По большим праздникам к этой часовне совершаются крестные ходы из раковской Спасо-Преображенской церкви, к которой мы подъезжаем, минуя старое, хорошо досмотренного кладбище с тихо дремлющей белокаменной каплицей Св. Анны, построенной в 1830 году.
   Дорога вливается в древнее село Раков, где живет около 2 тысяч жителей. Своими корнями история Ракова уходит в глубь седых тысячелетий. Судя по стоянке эпохи неолита, городищу со следами жертвенного алтаря и большому кургану, что расположены у нынешнего поселка, люди обживали эти места издревле.
   На страницах же письменных источников Раков появляется в 1440 году как владение великого князя литовского Казимира, затем он принадлежал канцлеру ВКЛ Михаилу Кежгайловичу и его потомкам. Поменяв нескольких владельцев, в 1559 году Раков превращается в частновладельческий город, где облюбовали себе место сначала доминиканцы (1685), затем - базилиане (1702). При базилианском монастыре к 1793 году было закончено строительство церкви, которая впоследствии, после упразднения униатства (1839), была превращена в православную церковь.
   Сегодня это - Спасо-Преображенская церковь, напротив которой мы с вами остановились. Вход в нее предваряет двухъярусная пирамидальная брама, построенная в 1886 году, к 25-летию упразднения крепостного права в России. Ее нижний ярус представляет собой арку, верхний - четырехгранный объем со сквозными арочными проемами, куда помещен колокол. Покрытие имитирует характерные для древнерусского зодчества волнообразные скаты. Миновав эту звонницу, мы с вами пройдем сейчас внутрь церковной ограды, к южному фасаду, откуда легко просматривается композиция храма.

 
Спасо-Преображенская церковь

 
   Церковь представляет собой прямоугольный храм с вытянутой полукруглой апсидой, к которой с южной стороны примыкает Никольская часовня с трехгранной алтарной частью, а с северной стороны - ризница. Часовня и ризница визуально придают храму вид, близкий к крестообразному плану.
   На главном фасаде первоначально были две башни, сохранились их первые ярусы. Позднее, после пожара 1812 года, фасад получил классическую декорацию. Башни разобрали, достроили купол с главкой на граненом барабане.
   Это вмешательство изменило пропорции главного фасада, отчего он, несомненно, зрительно проигрывает и кажется несколько распластанным и тяжеловесным на фоне мощного, хорошо уравновешенного каменного массива постройки, расчлененной по всему периметру пилястрами и прорезанной лучковыми окнами. В своем объемно-пространственном решении храм очень характерен для культовой барочной архитектуры Беларуси ХVІІ - ХVІІІ столетий, в чем вы еще сможете сегодня убедиться, знакомясь с памятниками этого архитектурного направления, расположенными на нашем маршруте.
   Надо отметить, что строительство храма было закончено аккурат ко второму разделу Речи Посполитой, когда эти земли были присоединены к Российской империи. В ту пору около 80% населения Беларуси было униатским, 15% исповедали католицизм, 5% - православие. После упразднения униатства на Полоцком соборе 1839 года уже в течение немногим более чем полувека царские власти насильственно обратили униатов в православие, как до них польские власти обращали православных в униатство. Ситуация зеркально повторилась. И уже к концу ХІХ века те же 80% белорусов считали себя православными и лишь 19% - католиками.
   Целенаправленная и жесткая политика русификации Беларуси и возвращения ее в лоно православия стала выдыхаться к концу ХІХ века, и тогда власти вынуждены были в 1896, 1901 и 1905 годах специальными указами провозгласить веротерпимость под лозунгом свободы совести. С этого времени в Северо-Западном крае, как именовали в ту эти земли, началось в значительных масштабах сооружение католических костелов. В 1906 году возводится костел и здесь, в Ракове. К нему мы сейчас направимся.

 
* * *

   Проезжая по улицам Ракова, уместно будет вспомнить, что в прошлом веке здесь действовала крупная мануфактура по производству сельскохозяйственных машин, изделия которой пользовались широким спросом в Псковской, Петербургской и иных губерниях России. Успешно занимались местные жители свиноводством, пошивом одежды. Но настоящую славу Ракову принесли его кустари-гончары.
   Свое начало раковская керамика берет в ХVІ - ХVІІ столетиях. Расцвету этого ремесла тут способствовали высококачественные глины, залегавшие неподалеку от Ракова — в деревнях Кучкуны и Бузуны. При обжиге они приобретали красный цвет.
   К концу прошлого века здесь сложился свой стиль в керамическом производстве. Это касается как форм изделий, так и их художественного украшения. Раковская керамика отличалась богатой декоративной обработкой. С одной стороны, это касалось обработки внешней поверхности предметов (рифление, лепнина, наложение штампов); с другой -включало в себя цветовую роспись. Стенки посуды покрывали растительным орнаментом двух, а чаще - трех цветов: белого, зеленого и желто-коричневого. Раскраску делали горизонтальными и волнистыми полосками, кружками и т.д.
   Ассортимент изделий включал в себя самую разнообразную посуду (кухонную, столовую, предназначенную для транспортировки продуктов), предметы для украшения интерьеров, вроде горшков и ваз для цветов, а также игрушки. Игрушки были сопутствующей продукцией. Их изготовляли как бы между делом, но без них не обходился ни один базар. Это и коники, и баранчики, и собачки, и куклы, которые использовались в доме как статуэтки.
   На этих цветных иллюстрациях (показ иллюстрации) вы видите несколько примеров игрушек и пепельниц-львов, столь популярных в прошлом у покупателей. А приобретала раковскую керамику почти вся северо-западная Беларусь. Керамические изделия продавали в деревнях, на местечковых кирмашах, в городах Минске, Браславе, Лиде и даже в Вильне... Иной раз после хорошей торговли раковцы возвращались домой с «торбай срэбра», доказывая несомненную правоту местной пословицы: «На глiне грош не гiне».
   Издавна производились в Ракове и изразцы для печей. В их оформлении нашли отражение западноевропейские, восточные и национальные мотивы с чертами ренессанса, барокко, рококо, классицизма. Секреты ремесла передавались от отца к сыну. Промысел приобрел изолированный, семейно-профессиональный характер. Зенит славы раковской керамики приходится на рубеж ХІХ и ХХ веков.
   К началу 60-х годов ХХ века мануфактурное и полукустарное гончарное производство в Ракове угасло, уступив место массовым фабричным изделиям. Но и сегодня в домах местных жителей можно встретить чудесные керамические предметы быта: горшки, гляки, жбаны, кубки, тарелки, сахарницы, рукомойники и даже глиняные самовары, созданные руками народных умельцев. Наиболее полно раковская керамика представлена в частном музее-галерее Янушкевичей, что находится напротив церкви.
   Руками местных умельцнв сооружен в Ракове и костел, у стен которого мы остановились.

Костел Наисвятейшей Девы Марии Ружанцовой и Св. Доминика

   Костел, посвященный Наисвятейшей Деве Марии Ружанцовой[ii] и Св. Доминику и, как уже было сказано, построенный в 1906 году, определяет силуэтную панораму древнего местечка. В его композиционном и пластическом решении зодчие использовали формы средневековой готики.
   Однако выполненный из лицевого кирпича, с тщательной проработкой швов кладки (в чем, безусловно, проявляется веяние господствовавшего тогда стиля модерн) костел сразу же дает понять зрителю, что готика тут как бы не настоящая, что это всего лишь искусная декорация архитектуры давно ушедшей эпохи, сентиментальное и одновременно ностальгическое воспоминание о прошлом, когда подлинная европейская готика была мощнейшим воплощением католической сакральности. Не случайно о готике той поры, «пламенеющей» готике ХV века, говорили как об архитектуре, «перешедшей по ту сторону своего материального существования и подавляющей своей невесомостью».
   Арсенал той, средневековой готики широко представлен и в раковском костеле. В плане это - трехнефная двухбашенная базилика с трансептом и полукруглой апсидой. Главный фасад венчают щит с зубчатым обрамлением и две башни, которые фиксируют боковые нефы и завершаются высокими шпилями.
   Портал входа решен в виде стрельчатой арки с непременным для готики окном-розой (символом Девы Марии) над ней. Ступенчатые контрфорсы, высокие стрельчатые окна и ниши, зубчатый фриз, остроконечные завершения  крыльев трансепта, стрельчатые своды в интерьере - все это скомпоновано и собрано в постройке начала ХХ века, которая предстает перед нами как романтическая реминисценция готики, некогда отождествлявшей эпоху подъема и триумфа католической церкви. И в данном случае это материализованное архитектором с помощью кирпича воспоминание словно призывало к восстановлению религиозно-идейных позиций, утраченных католицизмом на этих землях в ХІХ веке, и служило действенным средством для привлечения прихожан в лоно католической церкви.
   Словом, в неоготической архитектуре католицизм нашел впечатляющую художественную выразительность, которая содействовала пробуждению религиозного порыва и эмоционально укрепляла ту веру, что была поколеблена активной русификаторской политикой имперских властей.
   Следует подчеркнуть, что если православное культовое строительство в ту пору щедро финансировалось и таким образом стимулировалось государственной казной, то католики строили храмы исключительно на добровольные пожертвования и щедроты местных помещиков-меценатов. Так было и здесь.
   Костел был построен при содействии тогдашних владельцев местечка - помещиков Здзеховских. Их усадьба стояла на виду у костела, на берегу Ислочи, рядом с древним городищем (сейчас на ее месте - Дом культуры). Однако подробнее мы поговорим о Здзеховских позже, покидая Раков и направляясь в сторону Минска.
 


   [i]«Хроника Быховца» выявлена в 20-х годах ХІХ века преподавателем Виленской гимназии Климашевским в библиотеке помещика Быховца в имении Могилевцы Волковысского повета Гродненской губернии. Летопись охватывает события начиная с ХІІІ века до 1506 года. Полный текст ее опубликован в 1846 году Теодором Нарбутом. Хроника написана на белорусском языке, как полагают, православным автором.
   [ii]Праздник в честь Божией Матери Ружанцовой был установлен Папой Римским Пием V в 1571 году для увековечения памяти о победе христианского войска Священной лиги (Испания, Венеция, Святой престол) над турками в заливе Лепанто (сейчас территория Греции), - победе, которая стала возможной благодаря ружанцовой молитве рыцарей-христиан и развеяла миф о несокрушимости Османской империи. Молитва на ружанце (ружанец - четки) начала распространяться в ХІІ столетии, когда Св. Доминику Наисвятейшая Дева Мария поручила привлекать людей молиться на четках. Со временем вошло в обычай читать 150 раз (по числу псалмов Давида) молитву «Богородице Дево, радуйся», которую стали именовать розой (ружай), а отсюда возникло и название «ружанец». Ружанцовую молитву образно назвали Марииной псалтырью. Впоследствии, в ХVІ столетии, это моление на ружанце усовершенствовали, начиная каждый десяток молитв молитвой «Отче наш» и заканчивая молитвой в честь Св. Троицы - «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу».